www.pugachev.kg

Информационный web-портал об альпинизме в Кыргызской Республике

shap
E-mail
Рейтинг пользователей: / 12
ХудшийЛучший 
Горы Киргизии
Автор: Виталий Гуревич   
06.04.2015 20:37

Жизнь во льдах: восхождение на пик Победы в 2011

Авиакомпания, взявшаяся доставить нас с напарником из Израиля в Казахстан, не уготовала нам коварных сюрпризов — за исключением, пожалуй, двухчасового опоздания на обоих половинах перелета — из Тель-Авива в Киев и из оного в Алма-Ату. Зато стоило нам сие предприятие без малого втрое дешевле общепринятого турецкого маршрута для любителей тянь-шаньских гор (через Стамбул — в Бишкек). Стараниями моей приятельницы, которая заказывала нам билеты, нам удалось избежать даже извечного бича альпинистов — оплаты сверхнормативного багажа; так что вылетев в пятницу из жаркого Тель-Авива, уже на рассвете следующего дня мы оказались в обещавшей быть не менее жаркой Алма-Ате, бывшей столице, а ныне рядовом городе, даже не областном центре Казахстана

Здесь нас встретил один из водителей принимающей компании (о которой чуть позже) с внедорожником, в недрах которого быстро и уверенно исчезли и наши необъятные рюкзаки, и огромный красный баул третьего участника нашего безнадежного предприятия — белоруса по имени Владислав Каган.

Важное отступление насчет самого предприятия. Мы с Димой едем на Тянь-Шань, чтобы подняться на его высшую точку — пик Победы, имеющий грозную репутацию среди восходителей всего мира. При своих 7439 метрах над уровнем моря он считается не уступающим иным восьмитысячникам по тяжести погодных условий и физической сложности восхождения. Здесь почти каждый сезон остаются те, кому не повезло с погодой, или те, кто не рассчитал собственных сил при штурме горы. На гребне горы ветер тут и там рвет и полощет остатки палаток и спальных мешков, в которые завернуты тела умерших от истощения, сердечной недостаточности, либо просто замерзших: спуск с семикилометровой высоты, как правило, требует организации полномасштабной экспедиции, расходы на которую измеряются десятками тысяч долларов и не под силу родственникам.

Справедливости ради следует заметить, что зловещая статистика (а были годы, когда количество восходителей на гору уравнивалось количеством погибших на ней) имеет во многом объективный характер. Мощный массив, протянувшийся на 12 километров с запада на восток, отделяет сухую китайскую пустыню Такла-Макан от влажного климата горного Тянь-Шаня. Три километра высоты массива барьером стоят на пути горячих воздушных масс, двигающихся из пустыни, остывающих с подъемом вверх и собирающихся в облака, которые и формируют специфическую погоду в районе. Здесь нередки локальные метели, очаги непогоды, которые ограничиваются только этим гребнем или только верхней его частью. Сильные ветра наверху почти постоянны даже в хорошую погоду, что еще более осложняет передвижение на высоте, по определению не предназначенной для активной физической деятельности.

Синим цветом обозначен маршрут Абалакова (первопроходителей 1956 года), красным — классический маршрут, которым поднимаются с 1960 года. Мы приезжали сюда уже по нескольку раз, и вместе, и по отдельности, но гора ни разу не дала нам даже возможности на полноценную попытку восхождения, стряхивая метелями и циклонами уже со своих нижних склонов. На этот раз Дима предложил идти не по классическому маршруту, каким поднимаются все нормальные (если можно так сказать) альпинисты, а по пути первовосходителей, который за последние двадцать лет посещался ровно два раза, да и до тех пор не пользовался особой популярностью. Коротко говоря, его главное преимущество — в том, что он короче классики, которая требует долго ходить туда-сюда по гребню на вредных для здоровья высотах. Главный недостаток короткого маршрута заключается в лавиноопасности практически на всем его протяжении — в чем нам предстояло убедиться на личном опыте. Но на стадии подготовки мы решили, что посмотрим на состояние снега и тогда уже примем решение — в конце концов классического маршрута никто не отменял, и он всегда останется альтернативой нашим планам.

Итак, вернемся в аэропорт Алма-Аты, где нас погрузили на народный казахский автомобиль "Тойота Лэндкрузер", который отправился в 300-километровую поездку вглубь Тянь-Шаня, в лагерь Каркара на границе с Киргизией. Кстати, определение народного казахского автомобиля не мое, так одну из моделей "Тойоты", а именно "Лэндкрузер-100", называют сами местные жители. Вообще, в Казахстане весьма развит культ автомобиля вообще и внедорожника в частности. Сложно сказать, насколько он практически оправдан в черте города, но джипов разных мастей и моделей в самой Алма-Ате хоть пруд пруди. Пристрастие к большим объемам двигателей сыграло с казахами злую шутку с принятием Россией новых таможенных пошлин на автомобили, о которых здешние водители все как один говорят с легкими, но от души матерками. Начиная с 4 литров размеры пошлин измеряются такими тысячами долларов, что импорт автомобилей в Казахстан в последние месяцы уже начал переориентироваться с Европы на Китай.

Впрочем, вернемся к нашему путешествию. Первые два часа его прошли в утомительном движении по пригородам бывшей столицы в режиме 90-60-90 — опять же местное описание, отражающее разрешенную скорость на трассе и в черте каждого из многочисленных поселков по дороге.

Затем мы повернули на юг, в сторону горного хребта Заилийского Алатау, вдоль которого двигались до сих пор; скучные степные пейзажи быстро сменились разноцветным хаотичным нагромождением холмов, более радующим глаз разнообразием.

Проехали мимо въезда в Чарынский каньон, гордости казахов — по описаниям и немногому увиденному из окна (сам каньон был не по пути) он должен представлять собой нечто среднее между любым из каньонов Мертвого моря и Большим каньоном в США. Фотографий его у меня не осталось по вполне прозаической причине: закончились батарейки в фотоаппарате, а лезть в багажник за новыми я поленился. Знай я, что из всей этой поездки сохранятся только мои снимки, я бы поднапрягся; впрочем, об этом позже.

А пока мы миновали последний по пути райцентр Кегень, город одного светофора.

Светофор установлен не так давно и является достопримечательностью слабо населенного пункта, совершенно не испытывающего в нем нужды. Впрочем, ночью он производит необходимый эффект, создавая некоторое впечатление, что ты находишься в большом городе.

Последние 30 км едем практически по целине, вплотную к природе.

Причиной тому — замысловатость постсоветских границ. Цель нашего пути находится на территории Казахстана, но последний десяток километров проходит по киргизскому берегу пограничной речки, возвращаясь в Казахстан только в последний момент. Поэтому по дороге приходится преодолевать две погранзаставы — со всеми вытекающими последствиями в виде виз, пропусков, печатей с подписями и санкций с разрешениями. В прошлом году казахские власти решили закрыть этот пограничный переход, который не работает и по сей день; поэтому хозяин компании и лагеря Казбек Валиев пробил своими силами грунтовку по казахской стороне реки, прямо вдоль новенькой колючей проволоки.

Камера накачивается и машина довозит нас до лагеря. Пройти здесь, правда, могут только внедорожники, но об автомобильных привычках местных жителей я уже писал выше. Наш водитель тоже выделывает немыслимые коленца с джипом, пока не схватывает-таки камень с обочины. Сильный удар по ободу колеса, которое с громким шипением возвещает о случившемся — и мы застреваем — к счастью, всего в полукилометре от конечной точки путешествия. Вскоре нам подвозят набор молодого водителя: зубило и топор, с помощью которых обод довольно быстро принимает первозданную форму; камера накачивается и машина довозит нас до лагеря, где в рядок стоит уже с десяток серьезных джипов, создавая навязчивое впечатление бандитской сходки в России девяностых годов.

На следующее утро нас и еще десяток собравшихся в лагере альпинистов вертолетом перебрасывают в базовый лагерь на леднике Южный Иныльчек, к подножию Хан-Тенгри и Победы. Это единственная часть пути, не продуманная Валиевым с точки зрения бумажно-оформительской работы, поскольку базовый лагерь на леднике административно находится в Киргизии, а потому тот, кто пересекает границу, минуя пограничников, автоматически становится преступником с точки зрения правоохранительных органов этой страны. Ну да бог с ними — и с казахами, и с киргизами: мы уже в вертолете, будем считать, что нас не догонят.

40 минут полета сквозь сырты и предгорья Центрального Тянь-Шаня вылились бы во времена Пржевальского в месячное путешествие; да и в наши дни по земле сюда можно добраться только на своих двоих.

Здешний лагерь принадлежит киргизской туристическо-альпинистской фирме и носит коммерческий характер, то есть существует на деньги клиентов в течение июля-августа, после чего сворачивается на зиму и большей частью вывозится "на Большую землю". Базовый лагерь — это штабная палатка с радиосвязью, большая столовая и кухня, палатка лагерного врача Аваса из Ташкента, полтора-два десятка жилых палаток-бочек для клиентов, гидов и другого персонала лагеря. Ну и другая мелкая, но важная инфраструктура типа туалетов, бани и генератора, который обеспечивает электричество в вечерние часы в столовой. Последняя на это время превращается в дом культуры, рюмочную, кинотеатр и просто место всевозможного общения.

Днем столовая также является средоточием культурной и кулинарной жизни лагеря, которая проходит в промежутках между завтраками, обедами и ужинами.

На задворках лагеря, за вертолетной площадкой, расположены "кварталы бедноты" — палатки тех, кто не мог себе позволить или не пожелал заплатить за полный пакет услуг, а потому не получил права жить в лагерной палатке и питаться в столовой.

В основном здесь ютятся туристы-иностранцы, пришедшие из долины пешком и как правило не имеющие наполеоновских планов относительно местных вершин; впрочем, есть и исключения. К ним относилась и живописная группа из троих болгар, с которыми мы познакомились в Каркаре: Иван с подругой Кристиной и пожилой Борис, прибившийся к ним более-менее случайно. Ваня и КристинаВаня и КристинаВаня единственный среди них говорил по-русски, зато говорил быстрее, больше и лучше нас всех вместе взятых. Борис впоследствии прославился тем, что, поднявшись на седло Хан-Тенгри, оглядел хозяйским взглядом оставшийся путь и сказал: "А, ну тут все понятно, идти нужно так, потом здесь и вон туда. Дальше неинтересно". После чего спустился и уехал отдыхать на Иссык-Куль. Ваня одним из первых в сезоне поднялся на Хан-Тенгри, попутно поссорившись с Кристиной. Весь лагерь, затаив дыхание, следил за радиосериалом, в ходе которого Ваня сообщал начальнику лагеря, что Кристина его не слушается и уходит на восхождение со шведской группой. Кристина же потом, не добившись успеха со шведами, прибьется к киевлянину Жене, с которым поднимется-таки на вершину — дней через десять после Вани.

Что еще сказать о быте лагеря? Кормят обильно и вкусно, единственное спасение в том, что ты не сидишь в палатке все время, а периодически выходишь на восхождения. Удивляюсь, как начальник лагеря Дима Греков сохраняет свою поджарую фигуру — притом, что один из немногих питается в столовой постоянно в течение всего сезона. С другой стороны, на высоте четырех километров живот, вероятно, не отрастишь, как ни старайся.

Так или иначе, мы отвели себе день прилета и следующий за ним на адаптацию организма к неожиданному броску на четыре километра вверх (напоминаю для забывших и непосвященных — на этой высоте атмосферное давление, а заодно и содержание кислорода в воздухе падает на 40%). Еще 15 июля мы были на уровне моря, а уже 19-го вышли из лагеря с тяжелыми рюкзаками в сторону массива Победы – с тем, чтобы ознакомиться с маршрутом и по возможности подняться по нему как можно выше. План-минимум был подняться на так называемый пьедестал в основании стены. Это покрытый глубоким снегом склон высотой в 600–700 метров над ледником, который выводит на более-менее ровное снежное же поле, откуда подъем продолжается по увешанному снежными карнизами опять же снежному гребню. Другими словами, речь шла о здоровенной куче снега — о самом высоком и глубоком сугробе, с которым я когда-либо имел дело.

Отношения с этим сугробом у нас сложились непростые. В первый день мы подошли в верховья ледника Звездочка, на место, где обычно разбивают первый лагерь по дороге на классический маршрут. Так поступили и мы, поставив здесь (на ближайший месяц) вместительную палатку Влада и сбросив в нее часть принесенных снизу продуктов.

На следующее утро вышли около семи утра. Пошли тройкой, связавшись веревкой с самого начала, поскольку дальше начиналось творчество на снежной целине, под которой трещины в леднике уводили до центра земли. Наша подготовка к Большому сугробу включала снегоступы, взятые взаймы у приятеля в Израиле. Это было и преимуществом, и недостатком. Преимуществом — потому что, будучи обутым в снегоступы, ты не проваливался в глубоком снегу, что значительно увеличивало скорость передвижения. Недостатком — потому что пара снегоступов была одна на троих, а, как выяснилось, пробитая первым тропа никак не держит второго, а тем более третьего. Будучи вторым, я довольно быстро испытал разочарование от снегоступинга, и прошел не один час, пока я примирился с тем, что следы, оставленные идущим впереди Димой, лишь обозначают место, где мне предстоит пробивать траншею, глубиной то по колено, то по пояс. Сказанное относится и к хождению по леднику, где на провалившейся в очередной раз тропе я "поймал" свою первую в этом сезоне трещину. Неожиданно ледник резво подскочил к подбородку, одновременно под ногами вместо снега оказалась пустота, и в следующий момент я обнаружил, что торчу в трещине, болтая ногами, заклиненный рюкзаком и опираясь локтями на ненадежный подающийся снег на краях дыры. Тут веревка, идущая от Димы, натянулась, создавая так нужный сейчас боковой вектор движения; это помогло мне, уперевшись, наконец, ногами в ледяные стенки, навалиться на положенные плашмя лыжные палки, лечь набок, потом на живот и выкатиться на снег за пределы холодной дыры.

По сугробу мы блуждали долго, больше часа только выходили на линию предполагаемого подъема, а затем начали лавировать среди горбов, холмов и карнизов, медленно, очень медленно поднимаясь вверх. Помимо утомительности, описанная техника "снегоступинга на троих" имела не менее важный минус — чрезвычайно медленное продвижение. Насколько я мог видеть, на особо крутых участках и Диме в снегоступах было несладко. Безусловно, играло роль и то, что это был фактически первый (хорошо, второй) рабочий день; отсутствие акклиматизации, несомненно, также влияло на работоспособность. Однако и вышли мы относительно поздно, так что отсчет набора высоты можно было вести только часов с 10 утра. Около часа дня остановились в небольшой мульде на обед, я приготовил суп, заправив его колбасой, и мы с удовольствием все это съели. Потратив на нужное дело не меньше часа, отправились дальше.

Медленно наступал вечер; к пяти часам мы были, согласно показаниям GPS, на высоте около 4800 метров. В какой-то момент Дима, стоявший в десяти метрах надо мной на крутом склоне, вдруг сказал: "Может, пойдем вниз?" Я недоуменно высунулся из своей траншеи и обиженно спросил, что он имеет в виду, приняв вопрос как личную обиду. Я и так весь день мучался ощущением, что задерживаю общее движение. Мне еще предстояло привыкнуть к этому ощущению, поскольку на тропе и Дима, и Влад, как правило, далеко убегали от меня, от природы тихоходного, оставляя наедине с надоедливым и капризным внутренним голосом. Сейчас, впрочем, Дима пробубнил что-то непонятное о причинах неожиданного предложения и вновь принялся размахивать над моей головой снегоступами.

Тут все и произошло. Раздался какой-то приглушенный звук неясного характера, нечто среднее между продолжительном вздохом и невыраженным треском. Я поднял голову и с недоумением увидел, как Дима удаляется от меня вместе со склоном, на котором стоит. В следующую секунду его сдернуло веревкой вслед за мной, а меня самого развернуло, вырвало из рук палки и неудержимо поволокло вниз. Только теперь я сообразил, что происходит, увлекаемый вниз постепенно ускоряющейся мощной массой снега; вместе со скоростью росла ощущаемая мощь лавины, которая беспорядочно вращала меня, по-хозяйски поддавая со всех сторон здоровыми комьями снега. Нет, не помню, чтобы перед глазами срочно промчалась вся автобиография, но одна экзистенциальная мысль проскочила-таки — изрядно разбавленное любопытством легкое удивление: мол, неужели все вот так быстро закончится? Переломает руки-ноги или перемелет и похоронит под снегом? Последний вариант вызвал мысль более практического свойства: я не знал, в какой позе закончатся мои кульбиты, а потому старался держать руки ближе к лицу и выполнять единственную рекомендацию, которую помнил насчет поведения в лавинах — "производить руками плавательные движения" ("по направлению к кладбищу" — так заканчивается известный анекдот на эту тему; хотя не думаю, что тогда эта мысль приходила мне в голову). Со стороны эти движения больше напоминали работу автомобильных дворников или борьбу с надоедливыми комарами, но так я пытался избежать опасности быть засыпанным так, что не смогу дышать.

Вскоре играющая моим телом многотонная масса замедлила движение на очередном пологом выкате, я обнаружил себя сидящим на здоровенных белых булыжниках спиной к склону и решил, что приключение благополучно закончилось – и тут накатившая сзади масса в последнем импульсе инерции бесцеремонно пихнула меня вперед, и я вновь покатился вниз. В следующий момент лавина остановилась, а затем и я вместе с ней – постепенно осознавая, что лежу на склоне вниз головой на рюкзаке, который с меня еще не сорвало.

Сориентировавшись в пространстве, я принялся дурным голосом орать, вызывая Влада и Диму и со страхом дожидаясь ответа. Потом Дима сам говорил, что звал нас, а мы молчали. Думаю, что просто в первые секунды каждый слышал только себя, даже обращаясь к другим. Так или иначе, проехали мы метров двести. Насколько я помню Влада до и после лавины, он как стоял, так и продолжал стоять в той же позе, только двумя сотнями метров ниже; наверное, он вскочил на ноги первым. Что касается Димы, то ему повезло меньше. Он крикнул, что его засыпало, поэтому я освободился от рюкзака, принял нормальное положение (головой вверх) и поспешил подняться. Запрессовало Диму сильно, поперек груди и ниже, на поверхности остались только голова, грудь и левая рука, которой он мало что мог сделать с быстро уплотнявшимся снегом. Я начал отбрасывать комья, вскоре подоспел Влад с лопатой, и мы раскопали сначала правую руку Димы, а затем и ноги, к моему удивлению все еще в снегоступах.

Сугроб, снятый сверху-сбоку через два дня. В центре виден выкат "нашей лавины", слева от него на склоне — цепочка следовЧудом обошлось без единой травмы, хотя в следующие дни многочисленные синяки постепенно обнаружились у каждого. Положение со снаряжением оказалось хуже: из шести палок осталась одна с погнутым концом, к вечеру выяснилось, что у Димы с рюкзака сорвало все, что висело снаружи: лопату, GPS, фотоаппарат, другие мелочи. Беглый осмотр ближайших десяти метров, разумеется, ничего не дал, да мы не слишком и старались. Придя в себя, начали спускаться по снежным валунам той же самой лавины, засыпавшей наши следы. Вечерний размокший снег еще меньше утреннего был расположен выдерживать вес тела; особенно это раздражало, когда спустились со склона и вышли на ледник.

Трещины тоже все более призывно распахивали свои объятия на всем протяжении тропы. По дороге я ухитрился наступить и в ледяное озеро, крывшееся под снегом, так что даже ботинок до колена не спас меня от совершенно не бодрящего ощущения холодной ванны. В палатку мы ввалились мокрые и замерзшие, тихие и усталые к девяти вечера, уже в глубоких сумерках. Молча приготовили и проглотили ужин из сублиматов, затем сварили компот из сухофруктов и тогда уже устроили краткий военный совет. После недолгих споров решили, что завтра устроим день отдыха, а послезавтра выйдем на классический маршрут на Победу и переночуем на перевале Дикий на высоте 5200 м — потому что акклиматизироваться-то надо, а для этого надо хоть куда-то подняться.

Одновременно мы созрели до изменения всего тактического плана восхождения, который предполагал акклиматизацию на маршруте, то есть постоянные челночные выходы на стену Победы по треклятому сугробу. После возвращения в базовый лагерь следующий акклиматизационный выход решили сделать на Хан-Тенгри, поскольку он ближе, и там высота набирается быстрее и легче. План-оптимум — переночевать на высоте 6400, план-максимум – дойти до вершины. После этого мы будем готовы к штурму Победы и тогда уже посмотрим: если снег на Большом сугробе уляжется, повторим попытку; в противном случае с чистым сердцем пойдем на классику. Я уже заранее представлял довольную усмешку Димы Грекова — для начальника лагеря такое решение было большим облегчением; он нас и заранее аккуратно и дипломатично («да на фиг вам этот Абалаков») уговаривал подниматься по классическому маршруту. Забегая вперед, скажу, что когда мы вернулись штурмовать вершину, сугроб выглядел еще более устрашающим, чем в день нашего бобслея, так что всякие мысли свернуть с проторенной тропинки испарились при первом взгляде на него. Была и еще одна убедительная причина не соваться на раз уже прокативший нас склон, но все по порядку.

Итак, сказано — сделано. Следующий день прошел в усиленном отдыхе и активном ничегонеделанье под палящим солнцем, созерцании лавин, а также наблюдении за своими вчерашними страданиями.

Единственным, но чрезвычайно полезным делом оказалась основательная сушка до нитки промокшей накануне одежды и даже обуви (я умудрился хорошенько наступить ногой в озеро, отчего и высоким, по колено, ботинкам не оставалось ничего иного, кроме как промокнуть). В пять часов вечера солнце закатилось за ближайший хребет — и лето выключилось. Пришлось мгновенно одеваться, прятаться в палатку, а когда это не помогло — залезть в теплый спальный мешок.

И снова утро. На этот раз намного более раннее. Наученные предыдущим опытом, мы вышли на этот раз в половине шестого. За час подошли по леднику к взлету в сторону перевала Дикий.

Снежный склон упирался в разрушенные скалы, над которыми висела стена голубого льда высотой около ста метров. Левее, там, где было поположе, гидами лагеря накануне были провешены веревки, по которым следовало подниматься на ледопад. Впрочем, одну из веревок мы обнаружили уже по пути, на снежном склоне; она местами угадывалась под свежим слоем снега там, где быть ей не следовало по определению (на снимке — где-то на переднем плане).

Тут же вспомнился грохот обвала, донесшийся до палатки ранним утром. Однако первым понять, что обвалом сорвало верхнюю из двух веревок, распластав ее по склону под ледопадом и засыпав снегом, предстояло Диме. Хорошо, что он захватил с собой конец нашей веревки (по радио нас предупредили о наличии наверху 4–5 метров, на которых перильная веревка отсутствует). Когда Дима надолго застрял за перегибом склона, мы с Владом забеспокоились, но оценили ситуацию, только поднимаясь сами.

Диме пришлось самому провешивать все верхние 40–45 метров, включая довольно неприятную вертикальную стенку в полтора человеческих роста, где и при наличии перильной веревки вылезать довольно неудобно. Наверху мы попали в царство гигантских ледяных сооружений самых причудливых форм и разной степени готовности к неизбежному обрушению вниз.

Вскоре по нашей веревке вылезла группа из Московского энергетического института, поднявшаяся накануне из базового лагеря и ночевавшая недалеко от нас. Один из их троицы прокомментировал окружающую обстановку в том духе, что, мол, все здесь постоянно падает, однако никаких несчастных случаев на этом ледопаде еще не случалось. Замечу в скобках, что не прошло и недели, как именно здесь ледовый обвал циклопических размеров задел австрийского альпиниста, которого эвакуировали вертолетом в больницу с сотрясением мозга и всякими второстепенными травмами. Ему, кстати, чрезвычайно повезло в том смысле, что на то утро был запланирован вертолетный рейс, и пилот, которому сообщили об аварии, посадил машину прямо у подножия ледопада, куда спутники австрийца быстренько спустили пострадавшего.

В течение часа тот был доставлен в ближайший город (Каракол), где уже ждал вызванный по радио самолет Ан-2, который еще через час сдал пострадавшего врачам в столице Киргизии. Мне кажется, отличный пример идеальных спасательных работ в горах, особенно если учесть, что еще до погрузки в вертолет беднягу накачали всем комплексом положенных болеутоляющих и противошоковых лекарств.

Развивая тему спасательных работ, сразу скажу, что тот день стал несчастливым не только для австрийца с отдающим Левантом именем Ахим, но и для группы из Казани, работавшей на противоположном "берегу" — на Хан-Тенгри, поднимаясь через "бутылку". Они не слишком торопились уходить из опасной зоны, и шедший первым руководитель где-то после десяти утра получил в плечо камнем, который сломал ему руку. Там, впрочем, вертолет не понадобился: на радиопереговорах с начальником лагеря казанец храбрился, говорил, что чувствует себя нормально и спустится с группой сам. По этому поводу присутствовавший в лагере Глеб Соколов, один из мэтров российского высотного альпинизма, задумчиво сказал: "Что русскому хорошо, то немцу смерть". Впрочем, "немец" Ахим, слава Богу, отделался сотрясением мозга и переломами пальцев на руках; а "русскому" татарину тоже вряд ли понравился инцидент с камнем.

Немного потрепавшись с москвичами, мы собрались и отправились дальше. Я, как водится, очень скоро отстал от быстроногого Димы, который в свою очередь не мог поспеть за совсем уж неприлично быстро передвигавшимся Владом. Пока мы шли по бесконечному снежному полю к перевальному взлету, погода несколько раз резко менялась, заставляя то раздеваться под палящим солнцем, то вновь закутываться на стылом ветру, налетавшем неожиданно из-за перевала. На сам перевал я вылез к трем часам дня, через час после Димы и Влада. Но этот час оказался решающим: палатку мои спутники ставили еще при хорошей погоде, меня же наверху встретили порывы колючего холодного ветра, несущего заряды снега из-за перевала. Направление ветра поминутно менялось, так что метель не позволяла даже открыть вход в палатку без того, чтобы не получить внутрь хороший заряд снега в качестве элемента интерьера. Маленькая палаточка совершенно не была рассчитана на троих, это было ясно даже после того, как мы сложили все рюкзаки снаружи, прикрыв их от снега непромокаемой пленкой, а ее присыпав тем же снегом от ветра.

А дуло на улице знатно, и палаточку, пусть и рассчитанную на это, изрядно трепало на открытом всем ветрам перевале и хлопало нас стенками по головам. Во время следующих подъемов сюда мы уже не станем выходить для ночевки на высшую точку перевала, а выберем для этого, как большинство нормальных людей, прикрытую от ветра снежную площадку в 10–15 метрах ниже по склону. Пока же перевал Дикий добросовестно отрабатывал свое название, не оставляя нас в покое и ночью.

Зато утром мы были вознаграждены восхитительными красками восхода на вершине Победы.

В половину шестого утра оранжево-малиновые лучи солнца заиграли на мрачном со сна гребне, создавая впечатление грозного праздника, которое еще более усиливали снежные хвосты, устремленные на восток с высших точек гребня. Утро было морозное, собирались мы в тесной палатке, до последнего оттягивая выход на улицу. Тем не менее, как только солнце добралось до перевала, вокруг быстро потеплело, и окружающий мир перестал казаться чужим и враждебным. Мы проделали весь обратный путь к ледопаду, временами проходя по хвостам вчерашних лавин, затем к первому лагерю, а оттуда сразу отправились наматывать бесконечные петли среди трещин, озер и болотцев, бугров и провалов, стенок и сугробов ледника — в базовый лагерь.

Долго ли, коротко ли, но первый наш выход в горы в этом сезоне закончился.

Источник: http://atrek.ru/review/5963

 
Пожалуйста, зарегистрируйтесь или войдите в систему для добавления комментариев к этой статье.